«Звезда»
Икару Мишка не страшенВ Сивинском районе прошли международные состязания охотничьих лаек
 |
 |
 |
 |
 |
Фото 1 / 5
Гость номера ГОСТЬ НОМЕРА
Опальный смолоду
Беседа с автором запрещённого романа «Юность в Железнодольске» Николаем Вороновым
Сначала я обратил внимание, как он слушает музыку. В переделкинском доме-музее Корнея Чуковского, где проходил мой творческий вечер, в перерывах между читкой стихов играла девушка на фортепьяно. Я увидел, как человек преклонных лет с тёмными выразительными глазами отмечает каждый музыкальный такт кивком, но не головы, а... всего лица. Потом он заговорил. Речевые ассоциации вынесли его на... Рабиндраната Тагора, причём — легко и свободно, будто бы Николай Павлович Воронов всю жизнь занимался творчеством этого индийского поэта. А Воронов, хоть и написал впоследствии роман «Побег в Индию», но мальчишкой жил в бараке Магнитостроя, работал на домне металлургического комбината, о чём рассказал в главном, как он считает, своём произведении — «Юность в Железнодольске». Произведении многострадальном, опубликованном в 1968 году в
Николай Воронов
— Николай Павлович, «Юность в Железнодольске» требовали запретить ещё до того, как она увидела свет в журнале «Новый мир». Запретить — не читая. Скажите, с точки зрения того времени, были ли в тексте вашего романа веские основания для запрета или «оттепель» заканчивалась и наступали «заморозки»?
— С точки зрения того времени, в моём романе было много правды. Правды о Магнитке, но я имел в виду и другие металлургические заводы, где мне приходилось бывать. Например, описал пуск домны, то, как американские специалисты убеждали не торопиться, а наши гнули своё, и пуск начался с аварии. Это считалось клеветой. А это было на самом деле. Кроме того, я написал, что люди жили бедно. И не просто написал — изобразил.
— В этом смысле вам могли бы позавидовать многие живописцы: «Столбы дыма были кольчатыми, раструбистыми, жуково-чёрными, космы из них свисали желтоватые; клубы, летевшие из кирпичных труб над огромным стекляннокрышим зданием, восхитили Марию: синее трепетало рядом с красным, оранжевое, сливаясь с голубым, возносилось зелёным, на тёмном пылало алое...» На палитру дымов вы, ей-богу, не поскупились.
— Но и это — правда. И вот на имя Суслова, тогдашнего идеолога ЦК КПСС, и Тяжельникова, возглавлявшего комсомол, пришло письмо от так называемых ветеранов Магнитогорского землячества в Москве, требующих запретить публикацию. Вы верно заметили: пришло оно ещё до того, как был напечатан
— То есть вторая часть «Юности в Железнодольске» всё-таки не была напечатана?
— Нет. Вернее, это произошло спустя многие годы, когда роман увидел свет отдельной книгой. И тут я хочу сказать, что в ту пору меня поддержали пермяки. Когда в ЦК пригрозили: если я не соглашусь с критикой, меня три года не будут публиковать, в Пермском книжном издательстве напечатали мою книгу «Женское счастье», в которую входили повести и рассказы. Книга — на
— А как вы познакомились с Виктором Петровичем?
— При всех сложностях моего литературного бытия меня обычно избирали на писательские съезды. В том числе на первый съезд Союза писателей РСФСР. И вот иду я его кулуарами, смотрю: рядом с моей знакомой — красивой молодой женщиной, редактором издательства «Молодая гвардия», стоит довольно приятный человек с некоторым искажением в лице. Слышу: «Коля, иди сюда!» Я подошёл. Она: «Вот Виктор Астафьев. Тебе пришлось его читать?» А в это время Виктор уже печатал свои первые вещи. И мне понравилась его повесть «Стародуб».
Оказалось, что Виктор тоже читал мою прозу. И вот съезд заканчивается. Астафьев и говорит: «Я живу в Чусовом и тебя туда приглашаю. Давай поедем ко мне вместе». И мы поехали в Чусовой. Астафьев жил на самой его верхотуре. Гора! И у него там была землянка. (Скорее всего, Николай Павлович имеет в виду домик на улице Партизанской, чья крыша располагалась так, что почти касалась земли, напоминая землянку. Сейчас здесь — музей — Ю. Б.). Вообще Чусовой конца
— Свидетельствую: не исчез.
— Значит, всё, как при Астафьеве! Или почти всё. А как с рыбалкой? Охотой? Помню, Виктор рассказывал: «Перед самой Москвой ездил в тайгу — настрелял рябчиков, тетеревов, наловил рыбы, особенно судак хорош — будет, чем тебя угостить. Мы сели за стол. А Маша у Виктора очень хорошая хозяйка — налепила пельменей, нажарила птицу, рыбу. Она быстро всё делала. Выпили мы водочки. И вот тут мне не понравилось, что Астафьев стал вставлять в застольную речь матерные выражения. Это даже для меня, барачного человека, было неожиданностью. Я ему сказал: «Витя, если ты будешь материться, я встану и уйду на вокзал! Я много этого слышал в детстве, но если ты хочешь, чтобы мы были друзьями, я тебя прошу это дело прекратить. Нельзя материться при детях и жене». И Виктор больше никогда при мне не скверно-словил. При других — наверное, но при мне — никогда. И там, в Чусовом, я узнал об Астафьеве любопытные вещи. Оказывается, его критический взгляд на действительность берёт свои истоки не с первого, как принято считать, его рассказа «Гражданский человек», который он написал за одну ночь на вахте колбасного завода в качестве протеста против того вранья о войне, которое он услышал на литкружке при газете «Чусовской рабочий». Когда ещё Виктор был на фронте, он писал родным письма и в них отдельные фронтовые вещи подвергал критике. А Маша, служившая цензором, как-то вызвала его к себе: «Вот смотрите — «треугольнички», я ставлю штамп «Проверено цензурой», но вы пишете такое!.. За это вас могут арестовать, а меня разжаловать. «Я этого не одобряю. Вы должны себя поберечь».
— Выходит, с этого и началась любовь Виктора Петровича к Марии Семёновне?
— Выходит, так. А ещё он мне рассказал о таком случае. Однажды, идя по городу в ночную пору, Виктор услышал, как кто-то за ним гонится: «А ну-ка стой. Снимай одежду!» И он побежал. А была темнота, и когда Астафьев бежал, он упал в открытый канализационный колодец. И сильно зашибся. Но тот, кто гнался за ним, не увидел, куда он угодил. И вот это был сложный момент в жизни Виктора, когда ему трудно было выкарабкиваться и физически, и душевно, потому что он побил ноги и прочее-прочее. Обычно он никому об этом не рассказывал.
— А почему? Ну погнался кто-то, ну упал... В Чусовом всегда хватало всяческой шпаны.
— Очевидно, потому и не рассказывал, что ему, вояке, который многое что повидал на фронте, пришлось убегать да ещё оказаться в каком-то колодце. Словно спрятался от страха. Впрочем, вот другой, тоже говорящий эпизод. Когда Астафьев меня провожал из Чусового и мы пришли на вокзал, то повстречали там пьяную татарку, которая, оказывается, влюбилась в кого-то из местных, да неудачно. А она копила деньги — видимо, для будущей замужней жизни. И вот теперь плакала горючими слезами и вдруг распахнула свой чемодан и стала вытряхивать на землю червонцы! Кое-кто из вокзальной публики бросился эти червонцы хватать. Астафьев крикнул: «Не трогать деньги!» И мы с ним начали собирать небывалый урожай и, в основном, собрали. И отдали деньги этой несчастной женщине.
— Собственно, вернули нажитое?
— И она сразу как-то пришла в себя. Будто очнулась. Это была наша первая совместная с Астафьевым акция. Потом мы частенько, не сговариваясь, выступали дуэтом. Однажды оказались на совещании литераторов в Казани. Тогда и он, и я уже подвергались цензурным ударам. Поэтому знали, против чего выступаем: против цензуры в СССР. На совещание прибыли из ЦК всё тот же Альберт Беляев, Василий Шауро, заведующий отделом культуры и другие функционеры. Это был год, когда решили открыть журнал «Урал». Поэтому подыскивали кандидатуру главного редактора. Но мы с Астафьевым уже выступили против засилья цензорского карандаша. А до этого главным редактором рекомендовали меня. Однако после моего «неосмотрительного выпада» в адрес цензуры это предложение было тут же отвергнуто. Потом предложили главным редактором Астафьева. Но и его кандидатура не прошла по той же причине. И тогда главным поставили детского писателя Олега Корякова, выступавшего против меня.
— То есть вы с Виктором Петровичем — два отвергнутых главных редактора? Известно, что вы долгие годы состояли в переписке. Какими темами она подпитывалась?
— Переписка носила, как правило, всяческий характер, включая бытовой. Но, прежде всего, всё-таки — литературный. Он присылал мне свои новые, ещё допечатные вещи, а я — свои. И получалось так, что мы оба участвовали в формировании друг друга: и стилистически, и духовно, и душевно. Я думаю, он мне добрую сотню писем прислал, да и я, пожалуй, не меньше. Был очень важный, к примеру, эпизод и в его, и в моей судьбе, когда он написал повесть «Кража» и прислал мне её машинописный текст. Я обратил внимание: в тексте много неудачных фамилий. Сейчас уже не могу точно воспроизвести фамилии героев, которые у Виктора были первоначально. Кроме того, на мой взгляд, страдала и стилистика. Я ему написал, что повесть надо править и заменить целый ряд фамилий. Скажем, у него заведующий детдомом — из дворянского рода. А дал он фамилию совсем не дворянскую. Помня о том, что я автор «Нового мира», Виктор как-то мне признался, что хотел бы там напечататься. А к нему хорошо относился заместитель Твардовского Александр Григорьевич Дементьев. И когда я прибыл в Пермь на конференцию и мы поехали на родину Чайковского, а потом шли на корабле по Воткинскому водохранилищу, на этом же судне был и Александр Григорьевич. И я ему сказал насчёт Виктора. Он: «Я читаю Астафьева. Мне он нравится, и вы найдите возможность меня с ним свести». Когда «Кража» Виктором была закончена, он приехал ко мне в Калугу. Наверное, мало кто знает, но у Астафьева были намерения перебраться из Перми в наши места. Я там, как говорится, был ещё правящим лицом и мог содействовать в получении жилья или обмене квартиры. Мы с ним пропутешествовали по калужской земле на автобусах и пешком. У Виктора был биографический интерес к старинному городу Белёву. Во время войны их, не умевших водить машины, посадили в полуторки, в том числе Астафьева, и послали на Белёв. И в Белёве, останавливаясь и чуть ли не угробливаясь, они ехали дальше — в сторону фронта. Поэтому в памятных ему местах Виктор смотрел природу — Оку, озёра, в общем, землю, где бы он мог купить себе дом. Но в итоге на этом варианте не остановился.
Когда мы вернулись в Калугу, я позвонил Дементьеву и сказал, что Астафьев привёз новую повесть. «Она, я думаю, труднопроходимая, но вы смелые люди и можете её напечатать». Это уже было после публикации в «Новом мире» моего романа и скандала вокруг него. Дементьев назначил день, и мы приехали. «Кражу» он, допустим, сегодня взял, а назавтра уже прочёл. И говорит: «Этому произведению не дадут хода — ни в цензуре, ни в ЦК. Тем более, что это связано с описываемым периодом коллективизации. Но я уже, — продолжил Александр Григорьевич, — позвонил в журнал „Сибирские огни“ и договорился, чтобы „Кражу“ опубликовали там». Астафьев отнёсся к этому с большим огорчением. Я умолял Александра Григорьевича: «Давайте попробуем — может, всё-таки пройдёт в „Новом мире“?» Дементьев покачал головой. И Астафьев поехал в Новосибирск, где выходят «Сибирские огни», отдал повесть — и вскоре её там напечатали. Конечно, не без сокращений.
Вот здесь я хочу подчеркнуть одну особенность Виктора, его и моей судьбы. Когда мы вышли из «Нового мира», он говорит: «Коля, я привык к тому, что мои вещи идут с ходу. Это первый случай, когда мне отказано. Я привык, что у меня на три года есть денежный запас. А так получается, что, если эта вещь будет задержана, из того запаса, который у меня есть, мне придётся тратить». На что я Астафьеву ответил: «А я привык жить без запасов и пользоваться тем, что есть, и залазить в долги». Вот такой у нас был диалог.
— Вы, наверное, помните, как звучит эпитафия, найденная после кончины в письменном столе Астафьева: «Я пришёл в мир добрый, родной. И любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощанье». Многие ставят этот выстраданно-жёсткий вздох ему в вину — дескать, не в лучшую пору написал Астафьев эти самые слова. Но разве не прав Виктор Петрович? И мир на наших с вами глазах перелицевался в лучшую сторону?
— Астафьев относится к той небольшой группе писателей, которые, ещё в советскую пору, оценили сложность и опасность нашего существования — в данном случае России и её народа. Виктор, когда учился в Москве на Высших литературных курсах, а я, всякий раз приезжая в столицу, у него бывал, как-то мне сказал: «Вот мы здесь несколько человек подумали и решили, что бывшую империю советская власть превратила в колонию. Хуже, чем Россия, никто из федеративных республик не живёт. Мы пребываем в глубоком убеждении, что за счёт России и русского народа делались и делаются тяжелейшие вещи». Я не мог не согласиться с Виктором.
— Да, но астафьевская эпитафия относится не только к тому времени, о котором вы сейчас вспоминаете, она, на мой взгляд, больше — о послеперестроечном десятилетии ХХ века...
— Я хочу сказать, что Виктор Петрович, прежде чем приехать ко мне и попытаться зацепиться на калужской земле, до этого съездил в Красноярский край, к себе на родину. И когда оттуда воротился, он сказал: «Коля, это место ссылок. Я не могу там жить. Я буду искать другое. Может быть, у тебя зацеплюсь». Когда не зацепился за Калугу, он зацепился за Вологду. Помню, в Калугу пришла его телеграмма: «Приезжай в Пермь проводить меня в Вологду». В Перми оставаться он тоже не мог.
— Но всё-таки Виктор Петрович, после его вологодского периода, о котором он всегда очень тепло отзывался, вернулся на свою родину — в Красноярск, в «место ссылок»?
— Да, вернулся... Но что касается той оценки, которую вы приводите, я думаю, что у Астафьева есть в ней перебор. Я его роман «Прокляты и убиты» так и не принял. Он там ударился, конечно, в нечистоты. У Виктора Петровича произошёл какой-то сильный морально-психологический сбой, который возник в результате его личных переживаний и переживаний о судьбе страны. И то, что он учился на ВЛК и участвовал в открытии этой страшной вещи, о которой я уже сказал, — когда колонии превратили в империю, а империю — в колонию, — это постепенно начало не лучшим образом сказываться и на Астафьеве.
— Но если всё-таки оттолкнуться от его высказывания про «уход из мира чужого и злобного», какую бы оценку дал Николай Воронов современной российской действительности?
— При всём при том, что в России произошли тяжёлые изменения, обрушившие нашу страну нравственно и разделившие людей по достатку, включая падение уровня художественной литературы и культуры в целом, я вместе с тем обнаруживаю: этот период примечателен тем, что очень рано возбуждает в нашем народе сильные таланты. И даже существуют таланты, которым нет и двадцати лет. В том числе на Урале. И при всех очевидных разочарованиях и безотрадности, которые сопровождают нашу ежедневную жизнь, есть очарование и красота.
Администратор
Ведун 23 июля 2010, 19:10
БОГОРОДИЦА МАКОШЬ - Небесная (Сва) Богородица, Справедливая Богиня счастливого жребия и Судьбы. Вместе со своими дочерьми, Долей и Недолей, определяет Судьбы Небесных Богов, а также судьбы всех людей из Великой Расы (Руси) и всех потомков Рода Небесного, живущих на нашей Мидгард-Земле и на всех других прекрасных Землях Сварги Пречистой (Вселенной), плетя для каждого из них Нити Судьбы. Поэтому многие люди обращались к Богине Макоше, чтобы она доверила сплетать Нить Судьбы в клубок своей младшей дочери - Богине Доле. Богиня Макошь во все времена была очень внимательной и заботливой Покровительницей ткачества и всевозможного рукоделия,а также следила за тем, чтобы на полях, где орачи (крестьяне) вкладывают Душу в свой нелёгкий труд, вырастал хороший урожай. Следует помнить, что великая Небесная Богиня Макошь - это не только Богиня-Покровительница произрастания и плодородия, как могут подумать многие, а Богиня,дарующая ТОЛЬКО трудолюбивым и прилежным людям хороший урожай. К тем Родам из Великой Расы (Руси) и ко всем потомкам Рода Небесного , которые не ленились, а трудились в полях, в садах и на огородах в поте лица, вкладывая Душу в свой нелёгкий труд, богиня Макошь посылала свою младшую дочь - белокурую Богиню Долю. Тем же людям, кто плохо и нерадиво трудился на своих полях (неважно, из какого он Рода),доставался плохой урожай. Поэтому в народе говорили, что "от Макоши Доля пришла урожай мерить" или "Макошь Недолю послала урожай мерить". Для трудолюбивых людей Богиня Макошь - подательница всяких благ,поэтому на Образах и Куммирах (Кум - родственник Мира - Вселенной) Богини Макоши Её очень часто изображали с Рогом Изобилия или его символическим изображением в виде Небесного Ковша из Семи Звёзд (созвездие Большой Медведицы: в Славяно-Арийской космогонической системе данное созвездие называется Макошь, то есть Мать Ковша). Православные Староверы-Инглинги, неизменно следуя всем наставлениям Богини Макоши, стремятся к спокойной и размеренной жизни, к исторически традиционному укладу, к чувственному сопереживанию и трудолюбию. Богиня Макошь управляет Чертогом Небесного Лебедя во Сварожьем Круге (Вселенная). Поэтому Богиню Макошь очень часто изображают в виде Белой Лебёдушки, плывущей по безкрайнему Морю-Океану, то есть в Небесах. В Честь Мудрой Небесной Богородицы Макоши Славяне и Арии ставили великие Куммирни (Кум - родственник Мира - Вселенной),Святилища и Капища (Храм со свечами), ибо Богиня Макошь олицетворяла не только Судьбу, Удачу, Достаток в Славянских и Арийских Родах, соблюдающих Законы и Заповеди Древних Светлых Богов, к ней также обращались люди с просьбой приумножить их Древний Род, то есть просили побольше детей, внуков и правнуков.